Слушание дела состоялось у мирового судьи 11-го участка 30 мая 1866 года — то есть на десятый день после подачи просьбы. Эта быстрота поразительна по нашим понятиям и была одним из ярчайших достоинств новой юстиции; современники именно за это и хвалили мировой суд, противопоставляя его дореформенным «затяжным присутствиям», где простое дело могло тянуться годами.
Граф Л-в лично в суд не явился — его представлял поверенный Н-в. Это естественно: в обычае образованного общества того времени было поручать ведение дел юридически образованному лицу. Адвокатура присяжных, учрежденная Судебными уставами 20 ноября 1864 года, к маю 1866-го только-только сложилась — присяжные поверенные начали приниматься в столице буквально весной этого же года. Однако и до создания адвокатуры существовало обширное сословие частных стряпчих и ходатаев по делам, к которым обращались дворяне для ведения судебных тяжб. Поверенный Н-в, по-видимому, принадлежал к одной из этих категорий.
Стратегия, избранная защитой, заслуживает внимания именно своей юридической искушённостью. Поверенный графа не отрицал самого факта работы В-на и не отрицал, что граф ему должен. Он признал иск частично — в размере 108 рублей 33 копеек, — объяснив разницу не сомнениями в фактах, а толкованием условий найма: ставка не пятьдесят, а пятнадцать рублей в месяц. Это типичный приём защиты против предъявленного без письменных доказательств требования: не отрицать всего (что выглядело бы недобросовестно и могло бы расположить судью против ответчика), но согласиться лишь с той частью, которую истец заведомо способен доказать, и тем самым переложить на него бремя доказывания спорной разницы.
В материалах дела не указано, чем именно поверенный обосновывал свою цифру в пятнадцать рублей в месяц. Возможно, он ссылался на расходные книги имения, где было записано полученное В-ном помесячно вознаграждение. Возможно — на показания бурмистра или управляющего, бывшего свидетелем уговора. Возможно — просто на «обычай», ссылка на который в крестьянско-помещичьих отношениях имела немалое значение и до и после освобождения. Так или иначе, частичное признание сослужило защите двойную службу: создало впечатление честности и сузило поле спора.
Решение мирового судьи
Мировой судья, заслушав обе стороны, постановил: взыскать с графа Л-фа признанные его поверенным 108 рублей 33 копейки, а в остальном — то есть в 301,67 рубля — отказать «по бездоказательности».
Это решение полностью соответствовало действующему праву и здравому смыслу одновременно. Часть иска, против которой ответчик не возражал, удовлетворялась автоматически — по тому процессуальному принципу, что признание стороны освобождает противную сторону от необходимости доказывать. Принцип этот, восходящий к римскому праву и закрепленный в Уставе гражданского судопроизводства, действовал во всех инстанциях. Часть же иска, оспариваемая ответчиком, требовала доказательств — а доказательств у В-на не было. Никаких — ни договора, ни расписки, ни счёта, ни свидетелей; во всяком случае, никаких не упоминается в отчёте.
Можно представить себе ту минуту, когда крестьянин В-н, услышав решение, должен был осознать его смысл. Он шел в суд, рассчитывая получить четыреста десять рублей — сумму, для крестьянской семьи равную годовому, а то и двухлетнему денежному доходу, всему сезонному заработку. А получил — присуждение немногим более ста рублей, и притом по милости противной стороны, согласившейся на эту цифру. В судебной зале выходило, что граф не должник, а едва не благодетель: «сколько признал — столько и взыскать».
Апелляция и решение мирового съезда
В-н, по-видимому, не смирился с этим исходом. Одиннадцатого июня — то есть менее чем через две недели после решения — он подал апелляционную жалобу в мировой съезд. Жалоба эта тоже была, надо думать, словесной или составленной по его словам секретарем суда; в материалах дела она не цитируется.
Мировой съезд рассмотрел жалобу 20 июня — на девятый день. Состав съезда — это собрание всех участковых и почетных мировых судей округа под председательством одного из них, избранного на три года. Решения принимались большинством голосов. Заседания съезда были открытыми, как и заседания участковых судей, — гласность судопроизводства входила в число основополагающих начал, провозглашённых Учреждением судебных установлений. Принцип состязательности, гласности и устности резко отличал новый суд от прежнего, в котором дела разрешались на бумаге, в канцеляриях, без участия публики.
Рассмотрение апелляции было кратким — и должно было быть кратким, ибо В-н, по сухой констатации отчета, «в подтверждение его, не представил никаких доказательств ни при его предъявлении, ни в апелляции». Перед съездом стоял вопрос только формально-юридический: правильно ли применил мировой судья норму закона о бремени доказывания? Ответ был очевиден.
Съезд сослался на статью 81 Устава гражданского судопроизводства от 20 ноября 1864 года. Эта статья, краеугольная для всего русского состязательного процесса, гласила в сжатой формуле, восходящей к латинской максиме onus probandi: истец обязан доказать свой иск. Не возражение ответчика — а само исковое требование подлежало доказыванию тем, кто его заявлял. Тот, кто требует от другого денег или вещей или совершения каких-либо действий, должен прежде всего доказать, что он имеет право этого требовать. Если доказательств нет — иск отвергается, как бы убедителен или даже истинен он ни был по существу. Суд не имел права взыскивать с ответчика что-либо на основании одной голословной просьбы истца, какие бы прекрасные основания такая просьба ни имела в материальной правде.
Мировой съезд утвердил решение мирового судьи, и жалоба В-на была оставлена без уважения. Так дело завершилось, и крестьянин получил свои 108 рублей 33 копейки — если, разумеется, граф Л-в их в конце концов заплатил, чего отчёт уже не сообщает.
Бремя доказывания и невидимый порок реформы
С точки зрения формального права решение мирового съезда безупречно. Статья 81 действительно требовала именно того, что съезд из неё вывел. Бремя доказывания на истце — это аксиома любого состязательного процесса, и без нее суд превратился бы в полицейскую инстанцию или в орган социальной справедливости, разрешающий споры по своему усмотрению.
И тем не менее в этом юридически безупречном решении проступала структурная проблема, которая будет сопровождать русскую юстицию все полстолетия ее существования до 1917 года. Принцип бремени доказывания справедлив только в том случае, если у обеих сторон есть равные возможности доказывать. В жизни крестьянской это далеко не так. Крестьянин-отходник, нанимаясь к помещику для устройства мельницы, в подавляющем большинстве случаев не заключал письменного договора — ни он, ни наниматель не привыкли к такому порядку. Уговор был устный, скреплялся рукопожатием и, в лучшем случае, выдачей небольшого задатка. Свидетели — обычно крестьяне той же местности, работники имения, бурмистр — состояли в материальной зависимости от помещика и редко решались показывать против него на суде, особенно когда речь шла о деньгах. Расходные книги имения вёл сам помещик или его управляющий, и доступа к ним истец не имел.
В результате крестьянин в гражданском процессе против помещика оказывался в положении заведомо неравном — равном лишь формально, перед лицом закона, но абсолютно неравном в фактической способности доказать своё право. Тот же закон, что декларировал равенство всех перед судом, в ситуации трудового спора между бывшим крепостным и его прежним владельцем работал против слабейшего, ибо отсутствие письменной культуры в крестьянской среде делало для этой стороны процессуально невозможным защиту от непризнания.
Эта проблема была отчетливо осознана юристами и общественными деятелями второй половины XIX века. В работах К. П. Победоносцева, А. Ф. Кони, Н. С. Таганцева, в публицистике «Вестника Европы», «Юридического вестника», «Русской мысли» неоднократно поднимался вопрос о том, как уравновесить принцип состязательности с фактическим неравенством сторон. Предлагались различные средства — от введения требования о письменной форме трудовых договоров до распространения адвокатуры на крестьянские дела по казённой защите. Закон от 2 июня 1886 года о найме сельскохозяйственных рабочих — Положение об отношениях между нанимателями и сельскими рабочими — впервые ввел обязательную форму расчётных книжек для постоянных сельскохозяйственных работников; но он касался не всякого крестьянского труда, а лишь работ по специальному найму. Для случайного, сезонного, штучного труда — а именно к нему относится труд мельничного мастера, нанятого на сезон, — обязательной письменной формы так и не ввели до самой революции.
Эпоха, в которой случилось это дело
Стоит на минуту оторваться от собственно процесса и оглянуться на то время, в котором всё это произошло. Май и июнь 1866 года — это месяцы напряженнейшей политической жизни России. Четвёртого апреля того же года в Летнем саду Дмитрий Каракозов, бывший студент Казанского и Московского университетов, стрелял в Александра II — и не попал. Этот выстрел стал поворотным событием царствования: правительство, еще недавно проводившее реформы одну смелее другой, повернуло к консервативной осторожности. В мае произошла отставка министра народного просвещения А. В. Головнина и министра внутренних дел П. А. Валуева был на время отстранен; на их место пришли деятели нового, охранительного направления. Закрыты были журналы «Современник» и «Русское слово» — два главных рупора радикально настроенной интеллигенции.
В Петербурге было тревожно. Полиция усилила надзор, в среде студенчества и образованной молодежи царило подавленное настроение, во дворцах же возносили благодарственные молебны за чудесное спасение государя. И вот в этой атмосфере, в одной из канцелярий нового, неделю-другую как заработавшего мирового суда, шло разбирательство крестьянской просьбы о четырехстах десяти рублях. Решительно, эта обыкновеннейшая частная тяжба ни в каком смысле не приобретала политического оттенка — но она ясно показывает, что огромный механизм реформированной юстиции, запущенный в 1864 году, работал, несмотря ни на какие политические перемены, и работал по-новому: открыто, быстро, под пером протоколиста, под голос секретаря, оглашавшего словесную просьбу крестьянина.
Что осталось
Дело крестьянина В-на против графа Л-фа окончилось так, как оканчивались тысячи подобных дел: частичным удовлетворением иска, отказом по бездоказательности в остальном, утверждением решения апелляционной инстанцией. Если присужденные 108 рублей 33 копейки и были заплачены, для крестьянской семьи это была сумма все же значительная — три-четыре месяца жизни рачительного хозяйства, или половина годового подушного и оброчного платежа. Но потеря трехсот рублей оставалась, и горечь ее, надо думать, осталась тоже.
Тем не менее даже в этом исходе таилось что-то новое и важное. Крестьянин В-н — человек, чьего полного имени мы не знаем и никогда не узнаем, как не знаем и имени его противника-графа, — вышел из судебной залы с решением, добытым по тем же правилам, по которым был осужден бы и граф, окажись дело против него доказанным. Это не торжество справедливости — это начало правового порядка, при котором справедливость возможна. От признания формального равенства сторон до их фактического равенства лежал ещё долгий путь, на котором русская юстиция оступалась, падала, поднималась и в конце концов так и не дошла до конца к 1917 году. Но первый шаг — самый трудный и самый важный — был сделан, и одно из проявлений его мы видим в материалах дела В-на против Л-фа.
Среди многих способов разглядеть подлинный масштаб великих реформ Александра II этот, может быть, самый поучительный: не открытые в мраморных залах торжества, не циркуляры министерства юстиции, не статьи в «Вестнике Европы», а вот эти будничные тяжбы, в которых вчерашний крепостной впервые в русской истории шёл с правовой претензией к вчерашнему своему господину — и хотя бы внешне ему удавалось быть выслушанным.
Первая часть
Андрей Кирхин
*Мнение редакции может не совпадать с мнением автора
Подписаться на канал в Макс >>>
